Подать объявление
topkvadrat.ru / Панорама / Окно в небо Александра Журбина

Окно в небо Александра Журбина

Автор: Андрей Васянин

18:33 / 26 мая 2013

Обновлено:

18:26 / 26 мая 2013

Статья «Окно в небо» из номера «Квадратъ»

№32 от 26 мая 2013

Где в квартире может быть дыра до земли, что такое «творилка», и другие секреты композитора Александра Журбина.

Чего только в его жизни не было – эвакуация в Ташкент и учёба в Гнесинке, первая отечественная рок-опера «Орфей и Эвридика», поставленная в 1975-м Марком Розовским, и работа тапёром в нью-йоркском ресторане..

Сегодня композитор Александр Журбин, автор десятков мюзиклов, камерных и симфонических произведений, сотен эстрадных песен и саундтреков к кинофильмам, живёт и пишет музыку в Москве, на Малой Дмитровке, в доме постройки начала века. А квартиру свою он создал своими руками, и это не преувеличение.

С экскурсии по композиторской квартире мы и начали. Прихожая, первая дверь налево: тут компьютер, пианино, стол, заваленный бумагами, стеллажи с книгами во всю длину высоченной стены. Явно рабочий кабинет – Александр называет его «творилкой». Окна выходят в московский дворик, очень тихий, притом что в шаге – Садовое кольцо.

Рядом – большая комната, зал, гостиная, в которой устраивают концерты. Здесь большой старый рояль, стол, плита, кухонная стойка, диван с креслами, по стенам – картины: портреты Ростроповича, Прокофьева, Шостаковича, хозяина квартиры. Работы Михаила Шемякина, Гавриила Гликмана, Никаса Сафронова.

За дверью – комната с лестницей на второй этаж, в мансарду. По словам Александра Журбина, на этом месте была «дыра до самой земли» (а мы на шестом этаже), но соорудили пол, организовали – буквально на пустом месте! – помещение, и сейчас тут – гардеробная, стены, увешанные живописью и графикой. В мансарде, под самой крышей – спальня, большая ванная, рабочий кабинет жены композитора – поэтессы, писателя, переводчика Ирины Гинзбург. Здесь есть, на что обратить внимание: мягкая мебель, журнальный столик, бюро – явно работы позапрошлого века. В углах ванной и кабинета – фрагменты стен с открытым кирпичом, по словам хозяина, кладке этой 110 лет, в спальне – окно, выходящее на небо.

Спасибо за хорошую музыку – в три ночи!

– До отъезда в 1990-м в Америку мы жили у метро «Аэропорт», в районе, считавшемся во времена нашей молодости элитным. По соседству писатели, артисты, художники, когда ты выходил гулять, мог встретить Константина Симонова, Юрия Нагибина, Всеволода Санаева, Ахмадуллину, Аксёнова – кто там только не жил. Уезжая, мы продали ту квартиру, а когда вернулись, то в Москве уже появились такие пробки, что стало ясно: жить надо только в самом центре.

– И вы набрели на этот дом?

– Знаете, мне всегда нравился этот район, Малая Дмитровка, а когда-то она называлась улицей Чехова – она мне родная. Здесь рядом сад «Эрмитаж», у нас с женой там роман начинался. Когда мы пришли в эту квартиру, то первое, что нам понравилось – это высота потолков, здесь 4 метра.

Вы входите и сразу ощущаете простор, воздух, дыхание. Но здесь была коммуналка, жили несколько семей. Их всех нужно было расселять, покупать им квартиры, этим занимался маклер. А потом на протяжении года здесь шёл гигантский ремонт.

– А кто придумал, как эту коммуналку переустроить?

– Должен похвастаться, что это всё в основном придумал я сам. Конечно, мне помогали советами дизайнеры и архитекторы, но идея, например, гостиной, где всё – и рояль, и большой обеденный стол, и кухня – находится в одном помещении, принадлежит мне. Мне очень хотелось иметь такую большую комнату, где можно принять гостей, накормить их и тут же сыграть что-то… (Садится за рояль, играет.)

– Какой звук, какая тут акустика! Вы специально ею занимались?

Нет, не занимался. Все-таки это дом 1903 года постройки, здесь толстые стены, думаю, что, как во всех старинных зданиях, акустика здесь существует сама по себе, тогда просто так строили. А этот рояль Bechstein, кстати, исторический, он стоял в квартире композитора Гедике, где Рахманинов ещё в молодости бывал. У меня нет никаких документов, что он играл на нём, просто я знаю, что Сергей Васильевич играл только на роялях Bechstein. Кстати, до сих пор это приличный рояль, хотя ему больше 120 лет.

– А как соседи реагируют на такой громкий звук?

– Соседи у нас только снизу, они очень милые люди. Я, случается, иногда играю и в три часа ночи, но они меня любят и потом говорят: как вы хорошо играли сегодня ночью! (смеется). А вообще, в соседях у меня Вероника Долина, солист Большого Андрей Уваров, когда-то здесь в коммуналке жила Люся Петрушевская. Да и чуть ли не на месте моей мансарды, по легенде, обреталась банда «Чёрная кошка».

– А что касается рояля – вы же сочиняете не за ним?

– Да, рабочее пианино стоит в моей «творилке». Но оно тоже историческое, я впервые сыграл на нём для своей будущей жены у неё дома. Я написал музыку на стихи немецких народных поэтов и пришёл к переводчику Льву Владимировичу Гинзбургу поискать оригиналы текстов, на которые я писал. Дверь мне открыла его дочь, которая потом утверждала, что сразу поняла, что я – её будущий муж.

От корыта до Нью-Йорка

– Давайте начнём со стиля. Какого-то единого начала вы, «придумывая» квартиру, тут придерживались?

– Стиль, скажем так, – эклектика. Я не задумывал сделать что-то цельное, тут много всего. Мне хотелось, чтоб в гостиной, например, царил особый дух. Видите, в этой комнате много живописи, причём это всё картины маслом на холсте или на картоне, но именно маслом. В живописи маслом есть какая-то жизнь, это вселяет в тебя какую-то энергию.

– Вы провели детство в Ташкенте, жили, я знаю, стеснённо. Не потому ли здесь решили не жалеть места и даже мансарду воздвигли?

– Может, и поэтому. Я ведь ребёнок из обычной советской инженерной семьи, у нас никогда не было большой квартиры. В Ташкенте родителей, когда мы ещё не получили отдельной квартиры, приютили друзья, и я помню, как мне стелили матрас в корыте, и я там спал. Так что я вышел из корыта.

– А вас не смутило, что в этом доме начала прошлого века окна не достаточно широкие?

– Зато их много, света и воздуха в квартире хватает. Ночью здесь, кстати, очень красивый вид: Красная Пресня, гостиница «Пекин», высотки, которые очень красиво подсвечены. Я в эти моменты чувствую себя словно в Нью-Йорке.

– У вас ведь там тоже квартира?

– Небольшая. Там очень дорогое жильё. Здесь я плачу сравнительно небольшую квартплату, а в Нью-Йорке за такую площадь одних налогов пришлось бы платить 3–4 тысячи долларов в месяц. Это может себе позволить только богатый человек.

– У вас ведь в Нью-Йорке квартира с выходом на крышу?

– Да. Наш дом 22-этажный, мы живём на 14-м этаже, и там есть крыша для гуляний с видом на Гудзон, на залив, на Манхэттен, можно загорать, отдыхать, устраивать party. Но у нас и здесь обжитая крыша, мы тоже обозреваем город.

– Так что из этой квартиры, в принципе, можно и не выходить?

– Мне здесь удобно работать, а работа для меня главное. Больше всего на свете я люблю писать музыку. Просто перебирать свои нотки и записывать. Я умею работать на компьютере, но сочиняю я рукой, на листочке с нотным станом, это быстрее и надёжнее. Я стараюсь много писать. В музлитературе запечатлена
интересная история, связанная с именем Густава Малера.

Он, как и я, очень любил свою жену, и говорил, что хочет, чтобы у него была большая квартира, и его жена была всегда дома, но пусть их разделяет такое расстояние, чтобы она не слышала, как он играет.
И знаете, у нас получилось именно так. Когда Ира на втором этаже, мы не слышим, что делает каждый из нас.

– А где вам лучше работается – в Москве или в Нью-Йорке?

– Я обожаю Москву. Мне жить довелось в разных городах – в Ташкенте, в Ленинграде, в Краснодаре, в Нью-Йорке, и из всех этих городов выбираю Москву. Я приехал сюда в 15 лет и помню свои первые впечатления, когда вышел на улицу Горького, сел в метро...

До сих пор помню эти впечатления, эту невероятную любовь, которая открылась тогда. Конечно, сейчас всё изменилось, всё не то, но это чувство ни в каком другом городе не существует, только в Москве. Хотя мы с женой путешественники, очень любим Лондон, Мюнхен, Лазурный берег.

– А ведь Москва для жизни не самый удобный город?

– Это верно, но обо всём забываешь, когда тебе тут хорошо, а уж если ещё и погода установится... Я, пусть формально и не имею на это права, считаю себя москвичом.

Все жанры хороши, но опера – лучше!

– Александр Борисович, в Нью-Йорке вам доводилось играть и в ресторанах – с каким чувством вы вспоминаете то время?

– Знаете, в Америке мне пришлось заниматься самыми разными вещами. Я стал там продюсером, организовал театр, писал обзоры в газете «Новое русское слово». Нужно было зарабатывать деньги. Так что я горжусь тем, что играл в знаменитом «Русском самоваре», многие это до сих пор вспоминают.

По четвергам там собирались люди, чтобы послушать именно меня. Я пел на английском, на французском, на идиш, на армянском, на грузинском – иногда по шесть часов подряд, без перерыва. Ну и зарабатывал иногда в день до тысячи долларов, тогда это были огромные деньги.

– Вы пишете и рок-оперы, и симфонические вещи, и эстрадные песни. Получается, что у музыки в целом – общие законы?

– Безусловно.  Песни «Битлз» и симфонии Бетховена написаны в принципе одинаково: есть мелодия, гармония, ритм, есть гармонические правила, которые нельзя нарушать. Ну да, это разные образы мышления, когда я пишу эстрадную песню, симфонию, оперу, условно говоря, всякий раз беру разную ручку. Но в моей голове это как-то совмещается.

– А на лёгкую и серьёзную – разделяется ваша музыка при этом?

– Я уверен, что нет плохих жанров. В лёгкой музыке есть масса шедевров, и есть очень много плохой музыки – пошлой, банальной. В музыке академической тоже есть огромное количество «неликвида», как ни странно. И у великих композиторов есть вещи, которые никогда не исполняются, даже у Моцарта, даже у Чайковского, у кого хотите – кроме, однако, Баха и Шопена.

– То есть Малера можно поставить на одну доску с Маккартни?

– Вполне. Они оба компози­торы и оба на «Ма» (смеется).

– Вы, однако, сегодня практически не пишете песен. Почему?

– Песня  – это жанр, который делает композитора по-настоящему популярным. Но творческий человек должен думать и о том, что будет после его смерти. Кто сейчас помнит песни 70-х годов, кроме каких-то эксклюзивно прекрасных шедевров? Они все ушли! Я написал музыку к 60 фильмам, и из них помнят, может быть, пять процентов: «Эскадрон гусар летучих», «Женатый холостяк», «В моей смерти прошу винить Клаву К.», «Московскую сагу»…

Гораздо больше шансов выжить у крупной формы и театральной музыки. Вот, например, черт знает когда, в 1979 году, я написал мюзикл «Пенелопа» – и представьте себе, в этом сезоне его ставят два театра! Значит, это кому-то нужно! Или был такой, давно ушедший в небытие, композитор Маршнер, современник Вагнера. Так вдруг в Америке находят партитуру его оперы «Вампир», начинают её ставить. И эта музыка снова звучит!

– Я знаю, и у вас в черновиках сейчас лежит опера…

– Да, она почти готова, и идут уже переговоры о возможной постановке. Опера, на мой взгляд, самое великое искусство, где реально сошлись все жанры, которые только существуют на свете: музыка, вокал, танец, живопись, литература, поэзия, архитектура, актёрское искусство...

Я решил посвятить те годы, что мне остались, именно опере. Моя последняя опера – это «Альбер и Жизель» по Теофилу Готье. Рядом с такими «соавторами», согласитесь, и постоять приятно.

– Тут вам и «рахманиновский» рояль в тему?

– Так я же не сказал, что Рахманинов жил в этом доме, в соседнем подъезде. На этот счёт есть документы. Когда я узнал об этом, то захотел «пробить» рахманиновскую мемориальную доску. А потом подумал и не стал. Пусть лучше здесь будет когда-нибудь моя мемориальная доска...

Напечатать Послать по e-mail Комментировать
Система Orphus

Комментарии

Оставить комментарий

Наши эксперты

Руководитель дизайн-студии «Уютная квартира».
Задать вопрос
Заместитель председателя правления, член совета директоров Банка расчётов и сбережений. Эксперт по кредитованию и вкладам.
Задать вопрос
Адвокат в сфере недвижимости
Задать вопрос
Все эксперты


Иван Петрович Кордыбайло так и не попал в книгу рекордов Гиннеса за самый долгий ремонт квартиры: на 12-м году его убило соседями.
Еще анекдотов